Мой путь к нынешним взглядам начался с увлечения либертарианством — идеологией, обещавшей свободу через устранение принуждения. Ее идея была заманчивой: освободить людей от гнета государства, направив их энергию на созидание, и построить общество, основанное на добровольной кооперации. Но чем глубже я погружался в эти идеи, тем яснее видел их пределы. Либертарианство упирается в противоречия — в экономике, идеологии и, главное, в человеческой природе, которая требует порядка не меньше, чем свободы.
Либертарианство видит в свободном рынке способ устранить власть, заменив государственное принуждение конкуренцией и добровольными сделками. Рынок, а не бюрократы, должен регулировать общество, предотвращая концентрацию власти. Но эта вера игнорирует реальность: экономическая свобода не гарантирует и не может гарантировать равенства возможностей, за которое борется. Прибыль легко превращается во власть — монополии диктуют условия, богатство формирует политику и общество. Более того, сосредоточившись на экономической власти, либертарианство упускает из виду силу идей и культуры, которые формируют восприятие куда более значительно материальных условий наших жизней.
Экономические противоречия указали мне на главный изъян либертарианства — его неприятие иерархий. Иерархии — это любые системы порядка, будь то государство, корпорации или социальные нормы. Либертарианство, как и другие эгалитаристские идеологии, считает власть угрозой свободе. Упуская очень значительную правду нашего мира: иерархии неизбежны. Люди организуются для решения общих задач, создавая структуры, которые выполняют те же функции, что и государство: от защиты прав до распределения ресурсов.
Отрицание иерархий ведет к парадоксу. Даже рынок требует правил — контрактов, судов, норм, — а значит, сам является иерархией. Пытаться устранить их — значит бороться с основой человеческого общества. Я ненадолго увлекся радикальными идеями полной свободы, но сами же труды либертарианцев типа Ротбарда убедили меня от них отказаться: без государства общество воссоздает его подобие. Проблема не в иерархиях, а в людях, которые их формируют и порой злоупотребляют ими.
Дальнейшие размышления привели меня к куда более глубокому открытию: иерархии — не только социальная реальность, но и часть нашей природы. Мы мыслим иерархически, выстраивая порядок в идеях, ценностях и восприятии. Любое суждение, любое сравнение предполагает структуру. Даже мечтая о свободе, мы ставим ее выше других ценностей, создавая иерархию. Это делает идею бесструктурной свободы утопичной — не только в обществе, но и в наших умах.
Более того, никакие внешние механизмы — конкуренция, законы — не могут полностью обуздать иерархии. Победители в любой системе создают новые структуры доминирования, требующие новых контролеров, и так до бесконечности. Проблема не в устройстве общества, а в человеческой склонности к власти. Либертарианство, отвергая иерархии, не решает эту проблему, предлагая поверхностную иллюзию свободы без принудительного порядка.
Стремление к свободе от принуждения привело меня к неожиданному выводу: само либертарианство может стать формой власти. Оно превращается в идола, требующего жертв — времени, энергии, бесконечных споров в защиту своих идей. Вместо некого освобождения мы тратим силы на поддержание иллюзии, подчиняясь идеологии, как любой другой власти. Эта слепота к власти идей — главная слабость либертарианства. Одержимые экономикой, либертарианцы не замечают, как проигрывают в культурной войне, где идейные битвы важнее экономических.
Либертарианство, зацикленное на рынках, не способно ответить на этот вызов. Экономика вторична, когда сражаются идеи. Без понимания культурной войны либертарианцы обречены проигрывать, помогая тем, кого считают врагами свободы.
Мне вспомнился отрывок с книги, вроде бы, Ротбарда, где он признает что не может и не знает как дать людям счастье, а потому предлагает дать достаток. В этом же строится фундаментальное непонимание либертарианцами всех их попыток реформировать общество.
Эти размышления подводят к неприятному для многих из современных правых выводу: либертарианство не только не решает проблем общества, но ускоряет его распад. Свобода без структуры — это самообман. Наша цивилизация была построена не на рынке или эгоизме, а на идеях, вокруг которых она была структурирована. И только вернувшись к этим идеям, вернув им подобающее место в иерархии нашего общества, мы сможем это общество спасти. Закончу цитатой, что ужасно точно характеризует эту ситуацию:
«Надежда варвара — и в этом его отличительная черта — в том, что он хочет и съесть пирог, и сохранить его. Он будет потреблять то, что цивилизация медленно создавала веками отбора и труда, но не станет утруждать себя восстановлением этих благ, и ему невдомек, в чем состоит добродетель, породившая их. Дисциплина кажется ему иррациональной, и потому он вечно удивляется, почему цивилизация оскорбляет его священниками и солдатами. Варвар гадает, какой странный смысл может таиться в древней и торжественной истине: Sine Auctoritate nulla vita («Без власти нет жизни»). Словом, варвара можно узнать повсюду по тому, что он не способен созидать: он может запутать и разрушить, но не может поддерживать. И это справедливо для каждого варвара в период упадка или опасности любой цивилизации.
Мы сидим и наблюдаем за варваром. Мы терпим его в долгие мирные времена, мы его не боимся. Нас забавляет его непочтительность; его комическое переворачивание наших старых убеждений и устоявшихся верований освежает нас; мы смеемся. Но пока мы смеемся, за нами наблюдают большие и грозные лица издалека, и на этих лицах нет улыбок».
— Хилар Беллок, This and That and the Other
