Автор: Capybar Cracker
После распада СССР на смену идеологии коммунизма пришёл идеологический вакуум. Доминирующей идеологией стало западничество, но понятно, что ориентация только на внешний мир не могла удовлетворить все потребности; требовалось изобрести что-то своё, «посконное».
Одним из вариантов (тем, что стало называться национал-большевизмом, а впоследствии — красконством) стало переосмыслить советское наследие в ракурсе национализма и почвенничества. Другая (формально антинигилистическая) линия — это отринуть советское и обратиться к наследию Российской империи. За пределами же России (в особенности в странах Восточной Европы) преобладающей стала третья, националистическая, линия, которая отождествляла советскую тиранию с исторической Россией и русской монархией, рассматривала СССР лишь как маску российского империализма.
Первая линия представлена книгой «Мифогенная любовь каст» Павла Пепперштейна и Сергея Ануфриева, вторая — романом «Посмотри в глаза чудовищ» Андрея Лазарчука и Михаила Успенского. Ярким примером третьей является так называемый Станиславский феномен — коллектив украинских постмодернистов из Ивано-Франковска — и, в частности, Юрий Андрухович и его роман «Московиада».
«Мифогенная любовь каст» (МЛК) посвящена прик(г)лючениям происходящего из крестьянской семьи советского парторга Владимира Петровича Дунаева, который в годы Отечественной войны оказывается контужен в лесу и выживает, питаясь галлюциногенными грибами. Он погружается в мир галлюциноза, в котором он обучается магии и вместе с героями русских народных сказок (таких как Гуси-лебеди, Лиса Патрикеевна, Курочка Ряба и Кащей Бессмертный) сражается за СССР против героев западных (Мэри Поппинс, Карлсона, Винни-Пуха, Питера Пэна), выступающих за Третий рейх.
«Союз красных с белыми против фашистов» — одна из центральных тем книги (наставником героя выступает лесной колдун по прозвищу Поручик, он же Холёный, который в Гражданскую воевал за белых), и сама советская реальность в романе мифологизирована и переплетена с дореволюционной Россией: например, в одном из видений Дунаева голова Петра I превращается в советский герб. Религиозные мотивы, сцены с церквями и иконами тоже играют заметную роль: в одной из сцен Дунаев даже исповедуется в православной церкви (что интересно, алеутской, находящейся на Аляске!). Но так или иначе, и советское, и православное подчинено народно-фольклорному и трактуются как порождения русского коллективного бессознательного, противостоящего коллективному бессознательному Запада.
В этом смысле МЛК — сознательно или нет — продолжает линию Николая Клюева, Александра Блока (к которому в МЛК есть ряд отсылок) и прочих представителей «скифства», считавших революцию выражением глубинных стихий русского народа. Сам Пепперштейн признавался, что видит в Ленине в первую очередь сказочного, фольклорного персонажа (в частности, он делал инсталляцию, где Ильич лежит в хрустальном гробу вместе с красавицей) — что весьма созвучно тому, как Ленина воспринимал Клюев («Есть в Ленине керженский дух»).
С «Посмотри в глаза чудовищ» (ПвГЧ), казалось бы, дело обстоит лучше: главный герой там — поэт Николай Гумилёв, который, по версии авторов, был не расстрелян, а выкуплен у чекистов тайным орденом «Пятый Рим», мистическая сила которого веками служила опорой Российской империи. Гумилёв уходит в эзотерически-белогвардейское подполье, как и Дунаев в МЛК, обучается магии, и борется против красных магов СССР. В воспоминаниях Гумилёва очень ярко и с большой любовью показана дореволюционная Россия. Более того, в одной из самых ярких сцен книги Гумилёв фактически казнит Андрея Жданова, произнеся перед этим такую речь: «Вы, сударь, погубили мою мать, жену и дочь. Кроме того, вы смертельно оскорбили мою первую жену, публично назвав ее блудницей. Вы оскорбили также моего товарища, боевого офицера. За это я, Гумилёв Николай Степанович, приговариваю вас к смерти.»
Тем не менее, нотки сменовеховства звучат и здесь: так, уже в послевоенные годы Гумилёв сотрудничает с советской военной разведкой, и один из его лучших друзей и напарников Евген Коломиец — ни много ни мало агент ГРУ. Наличествуют и мотивы «объединения белых и красных против фашизма»: так, в финале Гумилёв и Коломиец объединяют силы против главного злодея — главы Общества Туле Рудольфа фон Зеботтендорфа. Более того, по сюжету становится понятно, что «Пятый Рим» сознательно отказался от ликвидации Сталина, потому что «предвидел после переворота такие гражданские войны и смуты, в сравнении с которыми даже минувшая война показалась бы незначительным эпизодом», а сам Гумилёв впоследствии точно так же отказался от возможности отменить Октябрьскую революцию (что, конечно, отчасти есть «подгонка под исторический ответ», но только отчасти).
Добавим к этому, что западная культура девяностых, в частности, увлечение динозаврами, Черепашками-ниндзя и др., преподносится в романе как часть плана рептилоидов по захвату Земли, а одна из отрицательных героинь — американская либерально-демократическая журналистка Дайна Сор, рептилоид в человеческом обличье. Что особенно интересно, такое отношение к современной авторам западной культуре сочетается с уважением и симпатией к старому Западу: Гумилёв близко дружит с Говардом Лавкрафтом, Робертом Говардом и Яном Флемингом и помогает последнему в шпионских миссиях, а также крутит роман с Марлен Дитрих. Резюмируя, можно сказать, что в ПвГЧ представлена идеология, которую можно назвать «белосовковой»: антикоммунизм в сочетании с недоверием к современному Западу («Запад стал уже не тот») и потребностью в «сильной руке», антипатия к КПСС и коммунистической идеологии в сочетании с симпатией к советским силовым структурам.
Наконец, рассмотрим «Московиаду» Юрия Андруховича. Роман повествует об алкогольных злоключениях украинского поэта с немецкими именем Отто фон Ф. в позднеперестроечной Москве. Отто пишет письма мифологическому королю Украины Олелько Второму, которого он видит в снах, с которым он ужинает на фоне «вершин Альп или, если уж на то пошло, вообще Пиренеев», и которому излагает свои мечты о возвращении Украины в Европу. В образе Олелько тоже присутствуют оккультно-мистические мотивы: так, он держит бокал «на высокой масонской ножке», а его обитель украшена «барельефным изображением танцующего фавна».
В финале романа Отто попадает в сеть подземных туннелей под магазином «Детский мир» и наталкивается на явно отсылающий то ли к ГКЧП, то ли вообще к российским красно-коричневым заговор людей в масках, мечтающих о возрождении карикатурной Российской империи. Возглавляющие заговор люди наряжены Иваном Грозным, двуглавым Мининым-и-Пожарским, Екатериной II, Суворовым, Дзержинским и Лениным — причём на голове у Ленина «не привычная хрестоматийная кепчонка, столь приближавшая его имидж к рабоче-крестьянским массам, а корона Российской империи со всей византийской ее надутостью».
Интересно, что в этой сцене есть параллель с «Посмотри в глаза чудовищ», но словно бы «с другой стороны баррикад»: в ПвГЧ Гумилёв тоже бродит по подземным туннелям старой Москвы и сражается с обитающими там представителями крысиного царства; в «Московиаде» же Отто, наоборот, спускает подземных крыс на «Грозного», «Суворова», «Ленина» и остальных.
Иными словами, «Московиада» являет собой пример «сменовеховства наоборот» — отождествления советской диктатуры с исторической Россией с антироссийских позиций. Это та же мысль, которую в более серьёзной форме выражали, например, Милан Кундера (в эссе «Похищение Запада, или Трагедия Центральной Европы») и Ричард Пайпс.
Итого, можно сказать, что ни одна из трёх рассмотренных парадигм — ни (очевидно) красконская, ни наивно-белогвардейская, ни националистическая — не смогла выйти за рамки сменовеховства и растождествить СССР и историческую Россию. Для Пепперштейна-Ануфриева старая (скорее крестьянская, чем дворянская) Россия и СССР составляют гармоничный союз, для Лазарчука-Успенского это союз вынужденный, для Андруховича — союз тёмный. Если один и тот же тезис (пускай и с разными интонациями) утверждался в три голоса — чего и удивляться, что сменовеховство из идеи стало осязаемой реальностью.
Кроме того, все три книги находятся под сильным влиянием западной культуры восьмидесятых-девяностых (связанной, в частности, с фэнтези и хоррорами). Любопытно, что его меньше всего у сильно ориентированного на Запад Андруховича — его книга вышла хронологически раньше и в большей степени «питается» ещё советской (украинской и российской) контркультурой эпохи застоя. У Лазарчука-Успенского это влияние, собственно, и не скрывается — например, те самые рептилоиды, описанные в гумилёвской «Поэме начала» как «племя драконов, крокодилов и чёрных змей», отождествляются со змеелюдьми из рассказов Роберта Говарда и также увязываются с Великими Древними Лавкрафта.
Но особенно удивительно, что западных веяний много у Пепперштейна-Ануфриева — так, Пепперштейн в одном интервью прямо говорил, что его книга написана для экранизации в пока несуществующем постсоветском Голливуде. Что характерно, этот Голливуд впоследствии таки попытаются создать — в частности, через фильмы про Майора Грома, копирующие стилистику американских кинокомиксов. Но, как говорится, это уже совсем другая история.
Комментарий Трактирщика:
Подобный стиль мне кажется очень привлекательным, но ни одну из вышеописанных книг не осилил. Читал А. Валентинова, довольно антинигилистическое фэнтези про Гражданскую войну с позиции Белых, но страницах на 200-х как-то тоже бросил. Кстати, Валентинов украинец и, увы, сейчас политически ему, наверное, белые русские по некоторым причинам не приятнее красных. Добавлю также, что во всех этих сеттингах видна преемственность от «Мастера и Маргариты», и начинает складываться впечатление, что это, прямо скажем, еретическое творение, стало системообразующим стержнем для целого пласта внешне правильной отечественной литературы. При этом эстетику такого мистического реализма можно инкорпорировать в своё творчество.